Магазин стоял на окраине, за железнодорожными путями, где асфальт потрескался, будто его грызли изнутри. Вывеска — ржавая табличка с выбитой надписью: «Инструмент. Серьёзно». Витрина пуста. Только пыль и тень.

Я вошёл за хлебом — нет, не за хлебом. За отсрочкой. Жена ушла неделю назад. Сын молчал. В холодильнике — одна бутылка, пустая кастрюля, и записка: «Не могу больше слышать, как ты жуёшь тишину».

Продавец не поднял глаз. Сидел за стойкой, чинил часы — тонкими пинцетами вытаскивал шестерёнки, как зубы из десны.

— Есть… что-то для двора? — спросил я. — Валежник. Старые яблони.

Он кивнул. Достал из-под прилавка ящик, обитый потрескавшейся кожей. Внутри — бензопила. Но не такая, как у всех.

Цепи не было.

Вместо неё — десна. Розовая, влажная, пульсирующая. И в ней — зубы. Настоящие. Кривые, жёлтые, с пломбами и сколами. Клыки — потемневшие, как будто в них жевали уголь. Некоторые — детские. Один — с золотой коронкой, на которой едва читалось: «Любовь».

— Это… что?

— «Жевательная», — сказал продавец, не глядя. — Модель «Съедобный лес».
— Не пилит.
— Пережёвывает.

Он включил её.

Завёлся не мотор — горло. Глухой, мокрый хрип. Потом — щёлк. И ещё. И ещё. Как будто кто-то жуёт кость. Десна сжималась, зубы вгрызались в воздух, жевали его — с хрустом, с чавканьем, с глотком в конце.

— Чем кормить? — выдавил я.

— Всё, что не отпускает, — тихо ответил он. — Обиды. Слова, которые не сказал. Воспоминания, что царапают изнутри.
Она не режет. Она — переваривает.
Но только если вы дадите ей вкус.

Я купил. Не спросил цену. Отдал всю мелочь, что была — и часы отца.

Дома, в гараже, завёл её снова.

Поднёс к старому ящику с письмами — её письмами. Первая любовь. Первое «навсегда».
Пила всхлипнула — и впилась. Зубы защёлкали, десна напряглась. Бумага исчезла — не в щепу, а в кашу. Из выхлопного патрубка повалил пар… с запахом чая с мятой — как у неё по утрам.

Я кормил. Старые фото. Записную книжку с «планами на будущее». Тот самый свитер, что она забыла.

Пила работала всё громче. Жаднее. К концу — уже не жевала.
Говорила.

Шёпотом. Голосами. Отрывками:
— «…ты даже не спросил…»
— «…а я ждала…»
— «…почему молчал?»

Я схватил её за рукоять — хотел выключить.

Но кнопки «стоп» не было.

Только зубы. И десна, которая уже смотрела на меня.

Сегодня утром сын встал раньше. Подошёл к гаражу. Постучал.

— Пап, — сказал он тихо, — она хочет поговорить с тобой.

Из щели под дверью сочился тёплый, розоватый пар.
А изнутри — жёваный голос, похожий на мой собственный:

— Хочешь купить пилу?
Она не пилит…
…а пережёвывает.