Мы проникли в заброшенную детскую больницу ради острых ощущений и крутых кадров. Пустые коридоры с осыпающейся штукатуркой, сломанные кровати, разбросанные игрушки — всё как в классическом хорроре. Пока мы не услышали детский смех. Он доносился из-за стены в бывшем инфекционном отделении. Звук был чистым, радостным и абсолютно неуместным в этом мёртвом месте.

 

Сначала подумали, что это эхо наших шагов или ветер в разбитых окнах. Но смех повторился — ближе, будто кто-то играл в прятки. Мы направили фонари на стену и обнаружили за горой хлама замурованную дверь. Из-за неё доносилось щебетание и смех. Решили проверить. С трудом отодвинули шкаф, преграждавший путь. За дверью оказалась палата, нетронутая временем. Игрушки аккуратно стояли на полках, на кроватях лежали одеяла, а в углу висел репродуктор, из которого и лился этот жуткий смех.

 

Мы уже собрались уходить, когда я заметил детские следы на пыльном полу. Они вели к одной из кроваток. Я посветил фонарём внутрь. На подушке лежала потрёпанная кукла с выцветшими глазами. И тут смех из репродуктора смолк. Воцарилась звенящая тишина, которую нарушил тихий шёпот прямо у моего уха: «Теперь твоя очередь прятаться».

 

Мы бросились бежать. По пути я обернулся и в дверном проёме палаты увидел силуэты — десятки детских фигурок, недвижимо стоящих в темноте. Их бледные лица были обращены к нам.

 

Сейчас я пишу это дома. Больница осталась далеко позади, но я до сих пор слышу тот смех. Он раздаётся из соседней комнаты, где нет ни детей, ни игрушек. Иногда ночью я просыпаюсь от ощущения, что кто-то маленький и холодный сидит на краю моей кровати. А утром нахожу на полу детские следы, ведущие от кровати к двери. Сегодня они появились и в моей комнате. И кажется, с каждым днём они становятся чётче.