Мой пятилетний сын Лева всегда что-то рисует. Вчера вечером он показал мне свой новый рисунок — дом с красно́й крышей, зелёными стенами и одним окном. «Это наш дом, папа!» — гордо сказал он. Я похвалил работу, но потом присмотрелся внимательнее. В окне нарисованного дома был изображён человек, стоящий спиной. На нём была моя любимая синяя футболка с оленем, которую я носил вчера.

 

«Кто это?» — спросил я. Лева удивлённо посмотрел на меня: «Это ты, папа. Ты же всегда так стоишь у окна, когда думаешь». Я похолодел. В этой комнате нет окна, выходящего на восток, а на рисунке было изображено именно восточное окно. И я никогда не стою там — мешает книжный шкаф.

 

Сегодня утром я разобрал шкаф и отодвинул его. Под ним оказался замурованный дверной проём. Когда я пробил в нем небольшое отверстие, то увидел комнату, точь-в-точь как на рисунке Лёвы — с зелёными обоями и красно́й карнизной доской. А у окна, спиной ко мне, стоял человек в синей футболке с оленем.

 

Я медленно подошёл ближе. Фигура не двигалась. Я дотронулся до её плеча, и она медленно начала поворачиваться. В этот момент Лева крикнул из коридора: «Папа, не надо! На рисунке же ты стоишь спиной!»

 

Но было поздно. Человек у окна повернулся. У него было моё лицо, но полностью чёрные, бездонные глаза. Он улыбнулся и прошептал моим голосом: «Наконец-то мы встретились. Теперь ты будешь в рисунке, а я — в твоей жизни».

 

Сейчас я пишу эти слова, глядя на свою руку. Она становится всё более плоской и цветной, как на детском рисунке. Из комнаты доносится смех Лёвы. Он говорит с кем-то, называя того «папой». А я медленно превращаюсь в карандашный набросок запертый в окне нарисованного дома.