Тригидрофил педофил зоофил — эти слова горят у меня в мозгу, как клеймо. Я выслеживаю его по затхлым подвалам, где капли конденсата звучат как отсчет времени. Он охотится на детей и щенков, сливая их страхи в сырости бетонных лабиринтов. Я иду по его следу, сжимая фонарь, сердце колотится о ребра. Вот обрывок ошейника, вот детская сандалия, затянутая тиной. Воздух густеет, становится сладковато-мокрым, как в аквариуме. Я в самом сердце его логова.

И тут я понимаю. Стены здесь не просто мокрые — они дышат. Они тянутся к моей коже, жадно впитывая пот и тепло. Тригидрофил. Любитель влаги. А я весь дрожу от ужаса, и от этого сырость вокруг лишь расцветает пленительными узорами. Педофил. Охотник на ребенка. Внезапная мысль режет сознание: почему я так легко находил следы? Почему он всегда был на шаг впереди? Я смотрю на свои руки в скудном свете фонаря. Они слишком малы. Кожа слишком гладкая. Это не руки охотника. Это руки ребенка. Зоофил. Тот, кто вожделеет к щенкам. Из темноты доносится скулеж. Жалобный, тоскливый. Он вырывается из моей собственной груди. Я подношу руки к лицу и чувствую влажный нос, жесткую шерсть на щеках. В панике облизываю губы и чувствую вкус собачьего языка.

Это не его ловушка. Это моя реальность. Я — тот ребенок. Я — тот щенок. Я — гидрач, растущий из каждого отсека своего раздвоенного, растроенного сознания. А он, тригидрофил педофил зоофил, — это не монстр извне. Это голод, живущий во мне самом. Это я гоняюсь сам за собой по этим темным коридорам, чтобы в конце концов впитать, поглотить, присвоить. Свет фонаря гаснет, но я теперь вижу в темноте. Вижу, как из щелей выползают мои другие «я» — испуганные, рычащие, плачущие. И мой собственный рот растягивается в улыбке охотника. Я открываю его, чтобы кричать, но из горла вырывается лишь влажный, довольный смех того, кто наконец-то поймал свою долгожданную, желанную добычу.