Когда мы купили этот старый дом, риелтор смущённо протянула мне единственный ключ. «Кладовая на втором этаже, — сказала она. — Её никто не открывал лет двадцать. Хозяева просили не трогать». Ключ был тяжёлым, покрытым рыжей ржавчиной, будто его вытащили из реки.

 

Дверь в кладовку была неприметной, под цвет обоев, но я чувствовал её каждый раз, проходя по коридору. Оттуда пахло — не плесенью и пылью, а чем-то сладковатым, напоминающим детскую кожу. Как будто за тонкой деревянной панелью хранились не старые вещи, а чьё-то детство.

 

Вчера я не выдержала. Муж в командировке, дети у бабушки. Я вставила ключ. Он повернулся с громким, жалобным скрипом. Дверь отворилась неохотно, будто что-то держало её изнутри.

 

Там не было ни коробок, ни старой мебели. Посреди маленькой комнаты стояла детская кроватка. В ней лежала кукла с фарфоровым лицом, одетая в пожелтевшее платьице. Запах детской кожи здесь был густым и осязаемым. Я сделала шаг внутрь, и пол скрипнул. Не под досками, а как будто под чем-то мягким.

 

Я наклонилась над кроваткой. Кукла была ледяной. И тогда я заметила, что её крошечная ручка сжимала уголок фотографии. Старая чёрно-белая карточка. На ней я, лет трёх, сижу в такой же кроватке. В такой же комнате. Я никогда не видела это фото. Мы жили за тысячу километров отсюда.

 

Я выронила снимок и отшатнулась. Дверь с тихим щелчком захлопнулась. Ключ остался снаружи. Сейчас я сижу на холодном полу, вцепившись в прутья кроватки. Я не решаюсь повернуть голову, потому что слышу за спиной тихое, прерывистое дыхание. И чувствую, как чьи-то холодные пальцы трогают мои волосы. Здесь кто-то есть. И он знает меня с детства.